Урок мужества

Человек знает, что на свете есть вещи, которые несоизмеримо важнее его комфорта, сытости, здоровья и даже самой жизни: честь, любовь, Родина. Для животного же всегда главным законом остается инстинкт самосохранения.
Чем отличается человек от животного? Много чем. Человек никогда не забывает своих родителей. Человек умеет сочинять стихи. И еще — человек знает, что на свете есть вещи, которые несоизмеримо важнее его комфорта, сытости, здоровья и даже самой жизни: честь, любовь, Родина. Для животного же всегда главным законом остается инстинкт самосохранения.

В 1937 году Леонид Пантелеев (он же Алексей Еремеев) написал сказку «Две лягушки», в которой две земноводные особи угодили в крынку со сметаной.

«Та лягушка, что была лентяйкой, поплавала немножко, побултыхалась и думает:
«Все равно мне отсюда не вылезти. Что ж я буду напрасно барахтаться. Только нервы даром трепать. Уж лучше я сразу утону».
Подумала она так, перестала барахтаться — и утонула.
А вторая лягушка — та была не такая. Та думает:
«Нет, братцы, утонуть я всегда успею. Это от меня не уйдет. А лучше я еще побарахтаюсь, еще поплаваю. Кто его знает, может быть, у меня что-нибудь и выйдет»».

И у нее вышло. Из сметаны сбилось масло, лягушка и выбралась. Мораль:

«Не умирай раньше смерти…»



Как те две лягушки, угодили в татарскую яму у Льва Толстого в «Кавказском пленнике» русские офицеры — Жилин и Костылин.

Но Жилин гордый:

«Эх,— думает Жилин,— с ними, что робеть, то хуже». Вскочил на ноги и говорит:
— А ты ему, собаке, скажи, что если он меня пугать хочет, так ни копейки ж не дам, да и писать не стану. Не боялся, да и не буду бояться вас, собак!».

Жилин мать жалеет:

«Где, — думает, — матери столько денег взять, за меня заплатить. И то она тем больше жила, что я посылал ей. Если ей 500 рублей собрать, надо разориться в конец. Бог даст — и сам выберусь».

Жилин товарища на себе тащит, пытаясь спасти:

«Он и вправду расслаб; что мне с ним делать? Бросить товарища не годится».
— Ну, — говорит, — вставай, садись на закорки, снесу, коли уж идти не можешь.
Подсадил на себя Костылина, подхватил руками под ляжки, вышел на дорогу, поволок.
— Только, — говорит, — не дави ты меня руками за глотку, ради Христа. За плечи держись.
Тяжело Жилину, — ноги тоже в крови и уморился. Нагнется, подправит, подкинет, чтоб повыше сидел на нем Костылин, тащит его по дороге».

Никакая лягушка не сделает этого. Никакой Костылин. Только Человек — сильный, гордый, милосердный. Строго говоря, победившая смерть лягушка продемонстрировала лишь здоровый инстинкт самосохранения. Барахталась до последнего, чтобы и дальше скакать да квакать. Никогда такой лягушке не постичь мотивов семилетнего мальчика из другого рассказа Пантелеева — про честное слово.

«-…Я на скамейке сидел, а тут какие-то большие ребята подходят и говорят: «Хочешь играть в войну?» Я говорю: «Хочу». Стали играть, мне говорят: «Ты сержант». Один большой мальчик… он маршал был… он привел меня сюда и говорит: «Тут у нас пороховой склад — в
этой будке. А ты будешь часовой… Стой здесь, пока я тебя не сменю». Я говорю: «Хорошо». А он говорит: «Дай честное слово, что не уйдешь».
- Ну?
- Ну, я и сказал: «Честное слово — не уйду».
- Ну и что?
- Ну и вот. Стою-стою, а они не идут.
- Так, — улыбнулся я. — А давно они тебя сюда поставили?
- Еще светло было.
- Так где же они?
Мальчик опять тяжело вздохнул и сказал:
- Я думаю, — они ушли.
- Как ушли?
- Забыли.
- Так чего ж ты тогда стоишь?
- Я честное слово сказал…»

И он только тогда согласился покинуть пост, когда самый настоящий майор пришел и разрешил.



«Мальчик, у которого такая сильная воля и такое крепкое слово, не испугается темноты, не испугается хулиганов, не испугается и более страшных вещей.

А когда он вырастет… Еще не известно, кем он будет, когда вырастет, но кем бы он ни был, можно ручаться, что это будет настоящий человек».

Разве объяснишь лягушке, что иногда, если хочешь оставаться человеком, приходится напрячь все силы, всю волю для того, чтобы… умереть. Как Сотников в повести Василя Быкова

Сильный Рыбак и хилый Сотников шли зимой в близлежащую деревню за продуктами для своего партизанского отряда. Сначала нарвались на полицаев, и Сотников в придачу к жесточайшей простуде получил рану в бедро.

Рыбак стал полицаем, а Сотников отказался.

Что же, лягушка бы одобрила. И масса, прорва человекообразных существ — тоже:

«Но те, кто только и жаждет любой ценой выжить, заслуживают ли они хотя бы одной
отданной за них жизни? Сколько уже их, человеческих жизней, со времен Иисуса Христа было принесено на жертвенный алтарь человечества, и многому ли они научили это человечество? Как и тысячи лет назад, человека снедает в первую очередь забота о самом себе, и самый благородный порыв к добру и справедливости порой кажется со стороны по меньшей мере чудачеством, если не совершенно дремучей глупостью».

Такой же дремучей глупостью назовет лягушка любовь, честь, любую благородную идею; все, что требует напряжения, жертвы; все, что делает жизнь животного неудобной. Но в человеческом мире — как раз наоборот: побеждает тот, кто готов жертвовать. Иногда побеждает в буквальном, животном, смысле, как мексиканец Ривера у Джека Лондона. Но лягушка опять была бы удивлена, потому что у людей побеждает не сила, а воля.

Победы Ривере, рассуждая по-лягушачьи, не предвещало ничто:



«Появление Риверы на ринге осталось почти незамеченным. В знак приветствия раздались только отдельные жидкие хлопки. Публика не верила в него. Он был ягненком, отданным на заклание великому Дэнни. Кроме того, публика была разочарована. Она ждала эффектного боя между Дэнни Уордом и Биллом Карти, а теперь ей приходилось довольствоваться этим жалким маленьким новичком. Неодобрение ее выразилось в том, что пари за Дэнни заключались два, даже три против одного. А на кого поставлены деньги, тому отдано и сердце публики».

«Едва Дэнни разделся, послышались восторженные охи и ахи. Тело у него было великолепное — гибкое, дышащее здоровьем и силой. Кожа белая и гладкая, как у женщины. Грация, упругость и мощь были воплощены в нем. Да он и доказал это во множестве боев. Все спортивные журналы пестрели его фотографиями.

Словно стон пронесся по залу, когда Спайдер Хэгерти помог Ривере стащить через голову свитер. Смуглая кожа придавала его телу еще более худосочный вид. Мускулы у него были, но значительно менее эффектные, чем у его противника».

Но откуда лягушкам знать, что у этого восемнадцатилетнего доходяги-недокормыша есть пламенная мечта — победа революции в Мексике. Для того, чтобы добыть деньги на оружие для этой победы, он должен был победить. От него зависела судьба людей, судьба страны. Его природная живучесть была многократно усилена идейным жаром.

«Боем это никто бы не назвал. Это было избиение. Любой зритель, за исключением зрителя боксерских состязаний, выдохся бы в первую минуту. Дэнни, несомненно, показал, на что он способен, и сделал это великолепно. Уверенность публики в исходе состязаний, равно как и ее пристрастие к фавориту, была безгранична, она даже не заметила, что мексиканец все еще стоит на ногах. Она позабыла о Ривере. Она едва видела его: так он был заслонен от нее свирепым натиском Дэнни. Прошла минута, другая. В момент, когда бойцы разошлись, публике удалось бросить взгляд на мексиканца. Губа у него была рассечена, из носа лила кровь. Когда он повернулся и вошел в клинч, кровавые полосы — следы канатов — были ясно видны на его’ спине. Но вот то, что грудь его не волновалась, а глаза горели обычным холодным огнем, — этого публика не заметила. Слишком много будущих претендентов на звание чемпиона практиковали на нем такие сокрушительные удары. Он научился выдерживать их за полдоллара разовых или за пятнадцать долларов в неделю — тяжелая школа, но она пошла ему на пользу».

И в итоге:

«Судья неохотно взял его руку в перчатке и высоко поднял ее. Никто не поздравлял Риверу. Он один прошел в свой угол, где секунданты даже не поставили для него стула. Он прислонился спиной к канатам и с ненавистью посмотрел на секундантов, затем перевел взгляд дальше и еще дальше, пока не охватил им все десять тысяч гринго. Колени у него дрожали, он всхлипывал в изнеможении. Ненавистные лица плыли и качались перед ним. Но вдруг он вспомнил: это винтовки! Винтовки принадлежат ему! Революция будет продолжаться!».

По законам природы, Ривера при одном виде Дэнни должен был поджать хвост и скромно удалиться. Так же, как и студент Малашкин из рассказа Михаила Зощенко «Серенада» должен был безропотно уступить самку сильнейшему и ретироваться навсегда. А он в драку полез:

«Вот интересно. Подрались два человека. Схватились два человека, и слабый человек, то есть совершенно ослабевший, золотушный парнишка заколотил сильного. Прямо даже верить неохота. То есть как это слабый парень может, товарищи, нарушить все основные физические и химические законы? Чего он, сжулил? Или он перехитрил того? Нет! Просто у него личность преобладала. Или я так скажу: мужество. И он через это забил своего врага».

Этот студент в ответ на оскорбления здорового водолаза дает тому пощечину, и водолаз его, конечно, бьет. Студент от побоев отошел и опять к водолазу со своим интеллигентским рукоприкладством:

«Через недели две студент, поправившись, еще три раза бил водолаза и два раза получил сдачи, хотя не так чувствительно.
А в третий и в последний раз водолаз сдачи не дал. Он только потер побитую личность и говорит:
- Я, говорит, перед вами сдаюсь. Я, говорит, через вас, товарищ Костя Малашкин, совершенно извелся и форменно до ручки дошел. Сердечная просьба — не бить меня больше.
Тут они полюбовались друг другом и разошлись.
Студент вскоре расстался со своей Шурочкой. А водолаз уехал на Черное море нырять за «Черным принцем».
На этом дело и кончилось.
Так что сила — силой, а против силы имеется еще одно явление».

Наиболее ярко контраст «человек/лягушка» проявляется в экстремальных условиях. Поэтому призванные демонстрировать героизм герои чаще других оказываются на войне, под завалом, на больничной койке… или вот — в тюрьме.

«Когда Энди попал в Шоушенк в 1948, ему было 30 лет. Он был невысокий, обаятельный человек с песочными волосами и маленькими узкими ладонями. Он носил очки в золотой оправе. Ногти на его руках всегда были аккуратно подпилены и безукоризненно чисты. Возможно, это покажется смешным, что я помню о мужчине такие вещи. Но его ногти произвели на меня впечатление и подняли Энди в моих глазах. Он всегда выглядел так, как будто был при галстуке и чуть ли не в смокинге. До тюрьмы он работал вице-президентом крупного банка в Портленде». (Стивен Кинг «Побег из Шоушенка»)

Первой кровопролитной войной изящного блондина Энди была война с тюремными насильниками.



«Он решил бороться. Когда Богс и еще парочка ублюдков из его компании подошли к нему через недельку после прошлого инцидента, Энди, не долго думая, заехал в нос приятелю по имени Рустер Макбрайд. Этот фермер с массивной нижней челюстью и низким лбом находился здесь за то, что до смерти избил свою падчерицу. К счастью для общества, он умер, не выходя из Шоушенка.
Они навалились на него втроем. Рустер и еще один тип, возможно, это был Пит Вернее, но я не могу быть в точности уверен, повалили Энди на колени. Богс Даймонд стал перед ним. У Богса была бритва с перламутровой ручкой и выгравированным на каждой стороне рукоятки его именем. Он открыл ее и произнес:
- Смотри сюда, мальчик. Сейчас я тебе дам кое-что, что ты возьмешь в рот. А потом так же поступит мистер Рустер. Я полагаю, ты не откажешься доставить нам удовольствие. Тем более ты имел неосторожность разбить ему нос, и должен теперь как-то это компенсировать.
- Все, что окажется в моем рту, будет вами на век утеряно. Спокойно ответил Энди.
Богс поглядел на него как на придурка, рассказывал потом Эрни, бывший в тот день в прачечной.
- Нет, — сказал он медленно, словно объясняя простейшие вещи глупому ребенку, — ты меня не понял. Если ты попробуешь дернуться, то ты узнаешь вкус этого лезвия. Теперь дошло?
- Я-то вот понял. Боюсь, вы не поняли меня. Я сказал, что откушу все, что вы попробуете в меня засунуть. А что касается лезвия, следует учитывать, что резкая боль вызывает у жертвы непроизвольное мочеиспускание, дефекацию… и сильнейшее сжатие челюстей.
Он глядел на Богса, улыбаясь своей характерной, едва уловимой, иронической улыбкой. Будто вся компания обсуждала с ним проблемы человеческих рефлексов вместо того, чтобы собираться его изнасиловать. Будто он был в своей шикарной шерстяной «тройке» и при галстуке, а не валялся на грязном полу подсобки, придерживаемый двумя бугаями, с кровью, сочащейся из задницы.
- И кстати, — продолжал он, — я слышал, что этот рефлекс проявляется так сильно, что челюсти жертвы можно разжать только с помощью металлического рычага. Можете проверить, но я бы не рекомендовал.
Богс оставил Энди, и он ничего не засунул в его рот той февральской ночью сорок восьмого года, не сделал этого и Рустер Макбрайд. И насколько я знаю, никто никогда такого рода эксперимент поставить не решился. Хотя они втроем довольно круто избили Энди в тот день, и оказались все вместе в карцере. Энди и Рустер попали потом в лазарет.
Сколько еще раз эти ребята пытались получить свое от Энди? Не знаю. Макбрайд потерял вкус довольно быстро: перебитый нос не располагал к такого рода развлечениям. Летом отстал и Богс Даймонд».

Потом Энди победил федеральных бюрократов и создал в тюрьме отличную библиотеку.
Потом он победил невежество молодого преступника Томми Вильямса.
Он победил главного мерзавца — директора тюрьмы.
И наконец, он победил саму тюрьму, вернув себе свободу.

Жизнь пройти — не поле перейти. На каждом шагу — искушения: не делай сам, пусть сделают за тебя; забери себе, другие обойдутся; отвернись, когда просят помощи и так далее, и так далее. Трудно задавить в себе лягушку и прожить Человеком. Поэтому волю надо тренировать. С детства. С мелочей. Вот хоть пример Вити Малеева на вооружение возьмите:

«Я решил, что мне надо развивать сильную волю. Что нужно делать для этого? Для этого я буду делать не то, что хочется, а то, чего вовсе не хочется. Не хочется утром делать зарядку — а я буду делать. Хочется идти играть в футбол — а я не пойду. Хочется почитать интересную книжку — а я не стану. Начать решил сразу, с этого же дня. В этот день мама испекла к чаю мое самое любимое пирожное. Мне достался самый вкусный кусок — из серединки. Но я решил, что раз мне хочется съесть это пирожное, то я не буду его есть. Чай я попил просто с хлебом, а пирожное так и осталось.
- Почему же ты не стал есть пирожное? — спросила мама.
- Пирожное будет лежать здесь до послезавтрашнего вечера — ровно два дня, — сказал я. — Послезавтра вечером я его съем.
- Что это ты, зарок дал? — говорит мама.
- Да, — говорю, — зарок. Если не съем раньше назначенного срока это пирожное, значит, у меня сильная воля.
- А если съешь? — спрашивает Лика.
- Ну, если съем, тогда, значит, слабая. Будто сама не понимаешь!
- Мне кажется, ты не выдержишь, — сказала Лика.
- А вот посмотрим.
Наутро я встал — мне очень не хотелось делать зарядку, но я все-таки сделал, потом пошел под кран обливаться холодной водой, потому что обливаться мне тоже не хотелось. Потом позавтракал и пошел в школу, а пирожное так и осталось лежать на тарелочке. Когда я пришел, оно лежало по-прежнему, только мама накрыла его стеклянной крышкой от сахарницы, чтоб оно не засохло до завтрашнего дня. Я открыл его и посмотрел, но оно ничуть даже еще не начало сохнуть. Мне очень захотелось тут же его прикончить, но я поборол в себе это желание.
В этот день я решил в футбол не играть, а просто отдохнуть часика полтора и тогда уже взяться за уроки. И вот после обеда я стал отдыхать. Но как отдыхать? Просто так отдыхать ведь не станешь. Отдых — это игра или какое-нибудь интересное занятие. «Чем же заняться? — думаю. — Во что поиграть?» Потом думаю: «Пойду-ка поиграю с ребятами в футбол».
Не успел я это подумать, как ноги сами вынесли меня на улицу, а пирожное так и осталось лежать на тарелке.
Иду я по улице и вдруг думаю: «Стоп! Что же это я делаю? Раз мне хочется играть в футбол, то не нужно. Разве так воспитывают сильную волю?» Я тут же хотел повернуть назад, но подумал: «Пойду и посмотрю, как ребята играют, а сам играть не буду». Пришел, смотрю, а там уже игра в самом разгаре. Шишкин увидел меня, кричит:
- Где же ты ходишь? Нам уже десять голов насажали! Скорей выручай!
И тут уж я сам не заметил, как ввязался в игру.
Домой снова вернулся поздно и думаю:
«Эх, безвольный я человек! С утра так хорошо начал, а потом из-за этого футбола все испортил!»
Смотрю — пирожное лежит на тарелке. Я взял его и съел.
«Все равно, — думаю, — у меня никакой силы воли нет».
Лика пришла, смотрит — тарелка пустая.
- Не выдержал? — спрашивает.
- Чего «не выдержал»?
- Съел пирожное?
- А тебе что? Съел, ну и съел. Не твое ведь я пирожное съел!
- Чего же ты сердишься? Я ничего не говорю. Ты и то слишком долго терпел. У тебя большая сила воли. А вот у меня никакой силы воли нет.
- Почему же это у тебя нет?
- Сама не знаю. Если б ты не съел до завтра это пирожное, то я сама бы, наверно, его съела.
- Значит, ты считаешь, что у меня есть сила воли?
- Конечно, есть.
Я немножко утешился и решил с завтрашнего дня снова приняться за воспитание воли, несмотря на сегодняшнюю неудачу». (Н. Носов «Витя Малеев в школе и дома»)
58 4.8 1 1 1 1 1 (58)
Добавить комментарий


Защитный код

Статьи